Из Маньчжурские воспоминаний.
Днем я ездил служить молебен в Кизляро-Гребенский полк и артиллерийский дивизион, а на второй день опять служил литургию в присутствии начальника дивизии генерал-майора Карцева.
23-го апреля состоялся смотр нашей дивизии Главнокомандующим. Когда войска проходили церемониальным маршем, я стоял в его свите и слышал, как все окружающие восхищались молодецким видом наших полков. Да и нельзя было не восхищаться. Офицеры блистали серебром своего богатого вооружения. Казаки как на подбор – люди все молодые, рослые, красивые в своих живописных черкесках и лихо заломленных папахах, сдерживающие кровных горячих кабардинцев, производили чарующее впечатление. Главнокомандующий остался смотром очень доволен и сообщил нам весьма приятную новость, что через день мы выступаем на крайний правый фланг наших армий под начальство генерала-адъютанта Мищенко. Весть эта была принята с искренней радостью. Мы гордились, что нашим начальником будет такой храбрый. добрый и популярный генерал, который с начала кампании покрыл себя неувядаемой славой своих подвигов.
Следующий день прошел в приготовлениях к походу, а 25-го числа в 7 часов утра, совершив напутственный молебен, мы двинулись в путь. День был тихим, теплый и ясный. Для меня походное движение целой кавалерийской дивизии, да еще по Маньчжурии было новинкой. Я с живым интересом рассматривал окружающую природу, китайцев, их жилища, поля и несложные, но кропотливые полевые работы, благодаря которым они достигают прекрасного качества своей почвы и дивных урожаев. Впрочем, скоро мой интерес притупился. Пройдя верст 40, я почувствовал страшную усталость, во рту пересохло, болела голова и ломило ноги и поясницу, а между тем до ночлега оставалось еще верст 20. В Маймакае на походе нас смотрел командующий 2-й армией барон Каульбарс. Казаки были утомлены, но тут в виду блестящего генералитети приободрились и грянули песни. Наконец часов 8 вечера раздалось желанное «слезай», и я немедленно растянулся под развесистым тополем, расправляя свои усталые члены.
Этот первый большой переход почти без всякого отдыха, если не считать самых кратковременных остановок, имел очень дурные последствия для нашего конского состава. Не втянувшись в работу лошади после этого перехода обессилили, а многие сбили себе спины и не могли вынести последующего трудного набега.
Утром 26-го числа снова двинулись в путь и около полудни достигли города Балианчена, где нас встретил и приветствовал наш дорогой отныне начальник генерал0адъютант Мищенко. Молодые кавказцы с наивным восторгом смотрели на этого сурового с виду, прославленного ветерана, а он, характерно опираясь на палку, призывал их поддержать славу доблестного российского казачества, обещая дать трудную ответственную работу.
На следующий день в 10 часов утра все командиры частей были приглашены к генералу Мищенко на совещание. Мы с нетерпением ждали его результатов. Наконец пришел командир полка и объявил нам, что завтра утром мы выступаем в самое гнездо хунхузов, причем было приказано все обозы оставить на месте и взять только самые облегченные вьюки. Откровенно говоря, мы мало верили сообщению командира полка, и ожидали более серьезного чем поход на хунхузов, что впоследствии и оправдалось.
С полудня начал подувать ветерок, который постепенно усиливаясь, вскоре обратился в страшный ураган. Это и был тот знаменитый «тайфун», о котором я до сих пор имел представление только по книгам и должен сказать представление очень слабое. То, что теперь происходило в природе пред моими глазами, превзошло все мои ожидания. Ветер со страшной силой гнал целое море песку и пыли. Небо, земля и воздух обратились в одну сплошную желтую клокочущую массу, в которой можно было двигаться только с громадными усилиями. Мы сидели в палатках, держась за их полы и задыхались от мелкой пыли, которая как через сито просевалась через полотно. Есть и пить было невозможно, так как все было густо посыпано песком и страшно хрустело на зубах. Так мы провели время до 6-ти часов утра, когда было приказано седлать лошадей. Перед выстроившимся полком я прочитал краткую напутственную молитву, осенил все св. Крестом, и мы потянулись через Бамианчен. Жизнь в городе, как я заметил, замерла совершенно, магазины были закрыты, и все китайцы попрятались в фанзы. Чтобы хоть сколько нибудь защититься от песку, я завесил лицо платком, оставив маленькие щелочки против глаз, это конечно в некоторой степени помогло, только затрудняло дыхание, так как платок от встречного ветра очень плотно облегал лицо. В этот день полк наш был авангардом. Пройдя верст 25. мы ожидали, что скоро достигнем нашей цели нашего сегодняшнего движения. Каково же было наше удивление, когда было приказано воротиться назад. Оказалось, что мы оторвались от главных сил, взяли неправильное направление и верст на 12 ушли в сторону. Это известие обескуражило нас совершенно. Пройти по такой погоде лишних 24 версты не шутка. Но делать нечего. потянулись назад, обратившись из авангарда в арьергард. На наше счастье, после полудня «тайфун» начал стихать, мы вздохнули свободнее и с закатом солнца пришли на ночлег в деревню Гуюши, красиво разбросавшую свои маленькие фанзы среди зеленеющих рощ и садов на берегу большой и очень быстрой реки Дун-Ляохе. Первым делом, конечно, набросились на чай. Но что это был за чай? Скорее он походил на какой-то черный сироп, так много в нем было грязи, и тем не менее мы пили его с величайшим наслаждением.
Ночь эта прошла не спокойно. В сторожевом охранении слышалась перестрелка. на утро оказались ранеными два китайца, которые, как выяснилось, пробирались к нашему расположению и не ответили на оклики часовых. В 8 часов утра к нам подошла артиллерия Урало-Забайкальской дивизии, а в 12 часов в брод переправившись чрез Дун-Ляохе, мы двинулись в селение Ляоянвопынь верст за 20 от Гуюши. Шли все время под дождем с частыми и длинными остановками. В разъездах велась перестрелка с хунхузами, а Ляоянвопынь был занят соединенным отрядом японцев и хунзов, которых атаковали Уральцы и Забайкальцы; к вечеру неприятель отступил и мы заняли это небольшое, но весьма благоустроенное селение.
Утром 30-го апреля наш и Екатеринодарский поли под проливным дождем двинулись, чтобы занять селение Тапингай, лежащее верст на 7 к юго-западу от Ляоянвопыня. По дороге я наблюдал очень печальную картину. Как остатки вчерашнего побоища в самом селении валялись убитые свиньи, сидел и протягивал к нам руки должно быть случайно раненный китаец; всюду валялись изорванные конторские книги и обгорелые куски материи. По всему было видно, что Ляоянвопынь – местечко бойкое и торговое. Тут были прекрасные магазины, хотя уже без товаров, роскошно отделанные фанзы, богатые кумирня и громадные постоялые дворы со множеством каменных колод. Придорожные фанзы за селением все были брошены своими жителями, вокруг них, жалобно хрюкая, бродили голодные стада свиней. Китайские собаки, теперь единственные охранители достояния своих хозяев, при одном наше приближении поджимали хвосты и в ужасе метались около своих жилищ, или без оглядки убегали в поле. Вскоре я увидел передовые посты нашего охранения, значит мы вступаем в район расположения японцев.
Громадное селение Тапингай, к которому мы подходили с большими предосторожностями, раскинулось на четыре версты по южному склону пологих холмов и представлялось издали одной сплошной аллей роскошных могучих тополей и вязов. Оно не только казалось свободным от неприятеля, но и покинутым большинством жителей. Последние, очевидно бежали очень поспешно, так как большинство фанз были истопленными, а в некоторых был даже готовый обед. Мы, конечно, заняли лучшие фанзы и старались согреться чаем, но не успели выпить и по одному стакану, как две наши сотни, высланные в сторожевое охранение, завязали перестрелку с неприятелем, сначала огонь был слабый, а потом усилился и даже послышались залпы. Обеспокоенный последними генерал-майор
Логвинов приказал выслать в охранение еще две сотни. Я со слезами на глазах благословил выступающих казаков думая, что они идут на смерть, потом и сам отправился вслед за ними. По выезде из Тапингая перед нами открылась громадная равнина, на которой далеко, далеко стояла редкая цепь наших дозоров. Кой где виднелись небольшие рощицы, в которых засели наши заставы и вели перестрелку с японскими постами. Убедившись, что неприятель ничего серьезного против нас не предпринимает, мы возвратились назад.
Знаменитый набег генерала Мищенко на Фукумынь и Синминтин
1-го мая (1905 г.) в 7 часов вечера разнеслась весть, что из сторожевого охранения привезли четырех раненных казаков. Мы все бросились к ним. Это были первые наши раненные, которых мы видели здесь. Удивительно, как устроен человек и как он может приспособляться ко всякой обстановке! Пред отправлением в Маньчжурию мне пришлось быть у земского врача. В это время к нему привели человека, раненного косой в голову. Вид его зияющей раны и окровавленной головы произвел на меня такое тяжелое впечатление, что мне сделалось дурно. После, когда мы ехали на войну, я часто вспоминал этот случай и боялся, вынесут ли мои нервы все те кровавые ужасы, о которых я до сих пор только читал, но вот предо мной раненных; лиц их бледны, глаза выражают страдание, кой где через одежды просачивается кровь, а я совершенно спокоен. Дома при виде такой картины я, может быть, упал бы в обморок, а здесь не испытываю ужаса, кроме желания хоть чем нибудь поскорее облегчить их страдания. Благодарение Богу. Этот случай убедил меня в том, что я не буду бесполезным зрителем кровавой борьбы.
3-го мая продолжаем сидеть в Тапингае, доедая последние сухари, взятые из Бамианчена. Что будет дальше – неизвестно. Вечером изловили японского шпиона, притворявшегося немым. Китаец, взятый вместе с ним, говорил, что это его родной брат глухонемой от природы. Но достаточно было одного взгляда, чтобы убедится в ложности показания китайца. Во-первых, шпион не имел традиционной китайской косы и был острижен коротко, как японец, во-вторых, он был меньше ростом, сложен более деликатно и, не смотря на покрывавшие его тела рубища имел вид совершенно интеллигентного человека. На все вопросы он упорно отмалчивался, хотя по лицу было видно, что он не только слышит, но и понимает. Наконец только 4-го мая утром стало известна истинная цель нашего прибытия сюда. Согласно приказу, отданному вчерашнего числа, весь конный отряд, в составе Урало-Забайкальской дивизии, нашей Кавказской и двух сотен Дикой бригады под начальством генерала Мищенки, двумя параллельными колоннами должен выступить в набег на тыл западных японских армий. И вот кругом все засуетились, собираясь в поход, из которого многим Господь не судил уже вернуться живыми. Вскоре по дороге от Ляоянвопыня показался головной отряд, а потом и главные силы левой колоны во главе с генералом Мищенко. Наши казаки с восторгом приветствовали этих испытанных бойцов, которые вынесли на своих плечах все кампанию и превзошли храбростью всех своих собратьев. Вслед за ними вступили и мы, составляя правую колонну под начальством генерал-майор Карцева. Так начался знаменитый поход нашего конного отряда на Фукумынь и Синминтин, стоивший неприятелю четырех рот пехоты, двух пулеметов и громадного количества истребленных нами обозов.
Выйдя из Тапингая, я остановился, пропустил мимо себя всю дивизию, благословляя ее Св. Животворящим Крестом, а потом поехал в голове главных сил. Погода была великолепная, лошадки. отдохнувшие в Тапингае, шли бойко. Перед нами развертывался громадный горизонт, впрочем, не обещающий ничего хорошего. Всюду виднелись китайские деревни и хутора. утопающие в яркой весенней зелени тополей. Вдали шли наши разъезды и дозоры. а еще дальше иногда чуть-чуть мелькали удиравшие фигуры японских драгун. На душе было весело и жутко. С одной стороны, эта даль манила к себе. Хотелось взглянуть, что делается в неприятельском стане и возможно сильнее отплатить ему за все бедствия и невзгоды, причиненные дорогой родине. а с другой стороны каждый новый шаг вперед увеличивал ту опасность, которой подвергалась наша жизнь. Вспоминалась далекая дорогая семья, которая, быть может, скоро осиротеет и тогда сердце сжималось тоской, глаза заволакивала слеза, а мысль невольно устремлялась к Богу, ища в Нем защиты и опоры.
Тотчас по переходе линии сторожевого охранения в левой колонне завязалась жаркое дело с передовыми силами японцев. пытавшихся загородить дорогу, но дружным натиском неприятель был отброшен и колонна, понеся незначительные потери, беспрепятственно продолжила путь. Мы целый день шли почти совершенно спокойно. если не считать нескольких выстрелов, данных по убегавшим постам и шайкам хунхузов. пройдя верст 50, остановились ночевать у деревни Людяопа. Поужинать пришлось вареной курицей, купленной по дороге у китайца, но без хлеба и соли, так как все это до последней крошки проели в Тапингае. Утомившись переходом, я уснул очень крепко, при чем постелью служили потник и седло.
5-го мая японцы еда не сделали нам очень неприятного сюрприза. Около полудня на высоте Канпинсая, служившего главным сосредоточением армии генерала Ноги, наши боковые разъезды слева от дороги завязали перестрелку. В это время главные силы подошли к какой-то деревни у оконечности большого озера. Пользуясь остановкой. я мучимый жаждой решил выпить чаю. Только что последний был готов и я хотел уже налить себе чашку, как раздалась команда «садись». Скрепя сердце, пришлось опрокинуть чашку и скакать, так как выступал очень поспешно. Когда мы огибали озеро в расстоянии одной версты от деревни, а хвост еще был там, вдруг послышалась артиллерийская пальба. Мы оборотились и увидали на безоблачной синеве белые дымки с сухим треском рвущихся над деревней шрапнелью. Хвост колонны карьером вылетел оттуда, а мы пошли рысью, опасаясь, что японцы, увеличив дистанцию, будут поражать нас. Однако огонь скоро прекратился, и мы ушли в горы. В то же время в нескольких местах поднялись столбы черного дыма. Это наши разъезды жгли японские обозы. Потерь в тот день у нас не было ни одного человека, а со стороны неприятеля перебито много хунхузов. Японцы, сопровождающие обозы, при появлении нашей кавалерии немедленно бросают все и спасаются бегством.
6-го мая шли по живописной лесистой долине между высоких гор, где на берегу небольшой, но быстрой речки красиво раскинулись китайские деревеньки. Местность эта живо напоминала нам милый Кавказ, с которого мы приехали в Маньчжурию. В довершение иллюзии один казак каким-то чудом добыл сладкий пшеничный пирог, начиненный фруктами и угостил меня. Такого пирога ни раньше, ни после Маньчжурии я не только не едал, но даже не видал. так он был сладок и вкусен. Сделав верст 50, мы остановились около какого-то маленького городка у подножия высоких гор и здесь застигли врасплох неприятельский обоз с лакомствами. Тут было прекрасное вино, пиво, консервированный чай, печенье, галеты и груши. Однако вечером нам ничего не давали и я. полакомившись несколькими грушами, лег спать. За то утром, придя пить чай к ветеринарному врачу Острогорскому, я был поражен обилием всякой всячины и, не вдаваясь в расспросы, принялся утолять свой многодневный голод. Оказалось, что добрый Александр Федорович, не желая опустить случая хоть раз поесть по-человечески, бодрствовал всю ночь и, когда на утро последовало разрешение разобрать транспорт, не забыл себя и нас. Мирно поедая японские лакомства, мы и не помышляли. какой тяжелый день начинаем сегодня. Сколько молодых жизней унесет он в могилу. Полк наш в этот тяжелый день был арьергардом. Не успели мы отойти от городка и полуверсты, как авангард (Кизляро-Гребенской полк) завязал жаркую перестрелку с неприятелем. засевшим в деревне. Когда главные силы благополучно прошли мимо этого места, наш полк. задачей которого было дать возможность главной колонне отойти без помех на более или менее значительное расстояние, вступил в дело на смену Гребенцов. Местность тут была пересечена двумя параллельными глубокими оврагами на расстоянии сажен сорока один от другого. Перестрелка велась из переднего оврага, где залегла одна наша сотня, а остальные сотни стояли резервом в заднем овраге. Я только сначала был с резервом и выглядывая из откоса, наблюдал падение пуль, которые то тут, то там поднимали маленькие столбики пыли.
Из резерва я решил перебраться в передовую линию. Предприятие это было довольно рискованное: приходилось пройти 40 сажень по совершенно открытому месту, под обстрелом неприятеля, который ясно был виден за деревней по склонам гор. Перекрестившись и прижав к себе Св. Крест так, чтобы закрыть сердце, я вылез из оврага и пошел скорым шагом. Но не успел сделать и двадцати шагов, как над головой засвистели пули и начали шлепаться около самых ног. Этот свист и твердые шлепки с поднимавшейся пылью так неприятно подействовали на меня, такой страх напал на меня, что я не выдержал и побежал назад, при чем эти 20 шагов показались мне чуть не за полверсты, так как каждую секунду ожидал, что вот вот хватят меня и уложат на месте. Но вот и овраг. Спрыгнув туда, в первую минуту я только благодарил Бога за свое спасение, но тут же устыдился своей трусости, а потому минут через шесть, положившись на волю Божию, двинулся вторично. Хотя свист и шлепки пуль наводили на меня такой же ужас, как и в первый раз, однако я упорно шел вперед и наконец достиг переднего оврага. Здесь я как-то сразу успокоился, так как картина, открывшаяся пред моими глазами, не имела ничего общего с тем страхом, который я только что пережил. Кругом слышен непрерывный грохот винтовок; командир полка стоял совершенно открыто, спокойно руководя стрельбой, а казаки посылали пулю за пулей в мелькавшие за деревней черные фигурки, перебрасывались шуточками и остротами. Я тоже проникся общим спокойным настроением, прилег тут же с казаками и стал наблюдать -не будет ли кто ранен. Приблизительно часа через два, когда главная наша колонна успела отойти довольно далеко, а огонь неприятеля значительно ослабел, командир полка приказал отходить, чтобы продолжать начатое движение. Отходили медленно по одиночке. Прежнего страха у меня как не бывало. Я шел совершенно спокойно и часто останавливался, наблюдая не упадет ли кто из казаков. Однако Господь хранил нас. В этой перестрелки мы не потеряли ни одного человека, а Гребенцы – одного человека убитым и человек восемь раненными. Так совершилось мое первое боевое крещение.
Дальнейший наш путь лежал через высокую гору. когда мы поднимались на перевал, весело обсуждая только что происшедшую перестрелку, как впереди загремела артиллерийская пальба. С вершины перевала пред нами развернулась грандиозная панорама, которая никогда не изгладится из моей памяти. Лежащая впереди местность верст на пять представляла на половину уклон, а на половину постепенный подъем, заканчивающийся двумя пологими зелеными холмами, из которых задний был увенчан неприятельскими окопами. В низине версты за 11/2– 2 от холма стояла вся кавалерия отряда, а впереди ее с фронта и фланга артиллерия громила эти окопы. Нам отлично было видно – как огонь зловеще сверкал сначала у дула орудий, а потом над самыми окопами и через минуту раздавался двойной треск выстрелов и разрывов. Мы поспешили вперед и по дороге наткнулись на кучу человек двадцать японцев, все они лежали около фанзы. При нашем приближении один из них поднялся и подал письмо командиру полка. Письмо оказалось открыткой, написанной генералом Мищенко, в котором он свидетельствует, что люди эти – японские санитары оказали русским самое упорное сопротивление. Действительно все они были переранены и их лица выражали ужасные физические мучения. Немного впереди Уральцы разбивали японские винтовки и бросали их в кучу. Делали это они просто и скоро. Возьмет казак винтовку за дуло, хватит её об дерево затвором и винтовка решительно никуда не годится, ложа разлетается вдребезги, а ствол искривляется.
Наш полк, исполняя назначение арьергарда, должен был здесь остановится, а я поехал вперед. И вдруг в это время от общей массы кавалерии отделился Екатеринодарский полк, красиво и широко, как на учении раскинул свои лавы и бросился в атаку. Картина была поразительная. Казачьи лавы с шашками на голо, с гиканьем и свистом несущиеся на злосчастные окопы, производили впечатление чего-то ужасного – стихийного. Казалось, ничего не может противодействовать этому страшному натиску. японцы сначала открыли страшный огонь по нашим доблестным храбрецам. Я с напряженным вниманием и с болью в сердце видел, как многие из них взмахивали руками и со всего размаха падали на землю, а их кони, не чувствуя опытной руки, с диким ржаньем носились по полю. Но вот японцы дрогнули и побежали, а шрапнель непрерывно посыпала их. устилая дорогу черной лентой трупов. Екатеринодарцы. увлеченные бегством неприятеля, преследовали его по пятам до деревни Дон-сяза, но встреченные здесь огнем из окопов и из за стен фанз спешились, залегли и продолжали ожесточенный бой. Напутствовав тяжело раненных во время атаки, я последовал за Екатеринодарцами к дер. Дон-сяза. Здесь мне встретился один офицер и предупредил меня, что идти вперед опасно. На минуту страх опять сковал мое сердце, но я тут же поборол его, отдал свою лошадку церковнику Притуну, всегда следовавшему за мной, и перекрестившись, пошел в цепь. Только что я успел спустится во враг, как на моих глазах стрелявший из-за откоса казак взмахнул руками и навзничь упал в овраг. Ранили его, как оказалось, в грудь на вылет, но не смертельно. Сделав на скоро перевязку, я с тремя казаками вынес его из линии огня на перевязочный пункт. В это время Екатеринодарцы получили приказание присоединиться к колонне. Дорого обошлось им первый боевой успех. Убиты в атаке подъесаул Асеев, оставивший пятерых малолетних сирот и 15 казаков. Мир вам, доблестные защитники родины!
Рядом с Дон-сяза была расположена сильно укрепленная деревня Шилаза, откуда японцы могли обстреливать путь движения правой колонны. Подошел наш Уманский полк и тотчас две сотни под начальством храброго и самоотверженного войскового старшины Глинского бросились в конную атаку, ворвались в саму деревню и начали ожесточенный рукопашный бой, продолжавшийся до позднего вечера. В первую голову здесь был ранен сам войсковой старшина Глинский. Бесконечно жаль этого самоотверженного воина. он участвовал в Турецкой кампании, Ахал-Текинской экспедиции, а перед походом в Маньчжурию только что перенес брюшной тиф и страдал тяжелой формой суставного ревматизма. Во время дороги в вагоне, видя его постоянно в теплых сапогах с галошами и перчатках, я часто говорил ему: «не на войну вам ехать, Константин Евграфович, а куда-нибудь на воды», на что Константин Евграфович неизменно отвечал: от смерти никуда не уедешь, так пускай уж лучше умру вместе со своим родным полком. И вот этот немощный телом, но крепкий духом человек, в критическую минуту показал себя достойным воспитанником Белого Генерала, с которым совершил две кампании. Он как орел бросился на своем «текинце» на неприятельское гнездо, увлекая послушных его голосу удальцов, но неприятель не принял этого благородного открытого вызова, а попрятался за стены и встретил оттуда градом пуль. Константин Евграфович, как подкошенный сноп, упал в воротах фанзы с раздробленной рукой и ногой, а когда неосторожно поднял голову, третья пуля пробила ему горло. Четыре казака тотчас бросились, чтобы вынести своего любимого начальника, но все остались на месте. Только когда по окнам фанз, в которых засели японцы, открыт был страшный огонь, наконец удалось вынести Константина Евграфовича и убитых около его казаков.
Ожесточеннейший бой продолжался. Командир полка лично руководил им, вливая новые сотни на поддержку атакующим. Я все кампанию с удивлением и восторгом любовался на нашего командира. Ему как будто совершенно не был присущ страх смерти, или он был уверен, что смерть не посмеет коснуться его. И действительно она щадила его всюду. Там. где люди падали около него десятками, он оставался совершенно невредимым. Здесь среди своих спешенных казаков командир полка один оставался на лошади и стоял совершенно открыто на пригорке. Японцы видели, что это начальник и сосредоточили на нем сильный огонь. Первая лошадь под ним была убита, вторая ранена, но командир полка пересел на третью и по-прежнему спокойно руководил боем, пока не прекратила его наступившая темнота. Здесь был убит подъесаул Лисовицкий, молодой и высшей степени деятельный офицер и 6 казаков; ранены подъесаул Чибашев и 23 казака.
Еще в начале боя, пробираясь между китайскими могилами в передовую линию, я случайно наткнулся на оставленного Екатеринодарцами раненого казака. Он очевидно. во время боя отбился от своей цепи и будучи ранен тремя пулями в грудь на вылет, исходил кровью, не имея сил позвать к себе на помощь. Сняв с него окровавленную одежду, я принялся накладывать перевязку и горько сетовал на себя, зачем раньше не поучился этому полезному делу. Мне никак не удавалось закрыть хорошо все шесть отверстий, из которых при малейшем движении раненного обильно сочилась кровь. На счастье, недалеко от нас проезжал ветеринарный врач; совместно с ним мы наложили повязки, одели в сухое белье и отправили вслед за колонной. Между тем из деревни начали прибывать наши раненные. Господи, на какие только раны я не нагляделся; тут были лица с выбитыми глазами, представляющие одну сплошную кровавую маску, раздробленные руки, прострелянные груди, но я уже привык и спокойно копался в этой массе крови.
Только темнота прекратила этот кровавый бой. Колонна ушла далеко, между тем от дозоров стали поступать донесения о появлении в разных местах неприятельских разъездов, нужно было торопиться, чтобы не быть отрезанными от главных сил. не имея достаточно носилок, опасно раненных несли на бурках, а всех убитых навьючили на лошадей. Страшно было смотреть на эти темные вьюки, у которых из-под бурок безжизненно болтались окровавленные руки и ноги.
На бивак близь деревни Сяофаншев прибыли только в 12 часу ночи и в виду раннего выступления, назначенного на следующий день, тотчас приступили к погребению убитых. Среди небольшой рощицы на полянке вырыли широкую длинную могилу, уложили в два ряда убитых и накрыли их бурками. Не смотря на страшное утомление и поздний час, вся дивизия пришла и тесным кольцом обступила последнее убежище дорогих славных товарищей, чтобы сказать им последнее «прости». Пред отпеванием я сказал краткую речь. охарактеризовал великий подвиг убитых воинов, которые исполнили высочайшую заповедь Христа о любви к ближнему до презрения к смерти и собственным примером указали тот путь, по которому должен идти каждый верный своему долгу воин. Раздались печальные звуки погребальных песнопений и по суровым лицам потекли слезы, а из могучих грудей вырвались рыдания. Не хватает красок, чтобы описать эту трогательную картину. Как будто сама природа прониклась печальным зрелищем. Ветерок замер совершенно и не колыхнет горящих свечей. Тесным кольцом обступили маленькую полянку громадные деревья и угрюмо протягивают к нам свои лопчатые ветви, как бы отдавая последний долг славным бойцам за родину и обещая свято хранить последний покой их. А над всем этим полная луна весело улыбалась нам с небесного свода, ласково заглядывает в свежую могилу, освещая там силуэты тел, разбросавшихся в самых разнообразных фантастических позах, да тысячную толпу угрюмых суровых лиц, из которой вырываются глухие подавленные звуки «вечной памяти»; глухо зашумела в могиле земля и через ¼ часа единственным видимым памятником на земле 18-ти молодых жизней остался небольшой холмик с белым деревянным крестом. только в 2 часа ночи мне удалось наконец улечься на пучке гаоляна и я уснул; в 3½ часа все зашевелились, готовясь к выступлению, а меня позвали похоронить только что умерших двух казаков Кизляро-Гребенского полка.
В эту ночь на военном совете генерал Мищенко положил удовлетвориться достигнутым успехом и возвратиться назад. а успех был очень велик. В то время, когда мы дрались у дер. Шилаза 1-й Читинский полк прорвался по дороге Шифусы-Синминтин, по которой тянулся обоз около 800 повозок; небольшое прикрытие его моментально уничтожено, а в обозе поднялась страшная паника; бросив все на произвол судьбы, люди искали спасение в бегстве. И вот скоро на протяжении нескольких верст запылали огромные костры арб. В то же время небольшие части Уральцев. Верхнеудинцев и Сунженцев взяли в плен целую роту пехоты. Образовался огромный транспорт раненных и пленных, что, конечно, не могло не затруднять его свободное движение, тем более что сзади нас оставалась сильная оборонительная линия неприятеля, чрез которую нам предстояло пробиваться при обратном движении на Ляояньтынь. Поэтому утром 8-го мая мы поворотили назад и шли без всяких затруднений, встречая лишь небольшие шайки хунхузов.
В 12 часов ночи на 9-е мая меня разбудили и просили приехать в летучий отряд Красного Креста, чтобы похоронить умершего там казака. Отряд расположился в какой-то деревни верстах в трех от нашего бивака. Чтобы не беспокоить мирно спящего полка, мы тихо поседлали коней и поехали какими-то кустарниками и перелесками. Пустынно и безлюдно было кругом, только топот наших лошадей гулко раздавался в ночной тишине, да мириады звезд ласково смотрели на нас с южного неба. Вдруг где-то в стороне резко загремел выстрел, за ним другой, третий. Хотя ночные перестрелки приходилось слышать не раз на биваке среди целого полка, но здесь мы были только втроем и при том в неизвестном нам лесу. Люди инстинктивно натянули поводья, и мы поскакали галопом. Среди обширного китайского двора виднеется труп покойника, тут же чернеет свежевырытая могила, да бродят по двору 5-6 запасных санитаров. Совершив обряд погребения, мы тотчас возвратились назад. Редкие выстрелы все еще продолжались; обеспокоенный последними, бивак заволновался. всюду стаскивали палатки и седлали лошадей в ожидании тревоги, но, слава Богу, все обошлось благополучно.
Сведения, добытые разведчиками и сообщенные китайцами, были очень неутешительны. Японцы, как мы и предполагали. растянули свой левый фланг до самой Монгольской границы, выставив ряд сильных застав пехоты с артиллерией. Приходилось или пробиваться с силой, или обойти эту линию Японцев по Монголии и таким образом нарушить нейтралитет. Генерал Мищенко, не желая попусту терять людей. сказал, что граница Монголии – понятие слишком растяжимое и решился на последнее. И вот целый день мы шли по песчаным монгольским бурханам, обходя западню, так предусмотрительно расставленную для нас генералом Ноги и 11-го мая благополучно прибыли в Ляояньтынь. 12-го мая в присутствии всей дивизии я отслужил панихиду по павшим в набеге воинам, а потом благодарственный Господу молебен за блестящие результаты.
Так закончился знаменитый набег генерала Мищенко на Фукумынь и Синминтин.
216-го пехотного резервного Инсарского полка
священник Александр Успенский.